Он смачивал водой руки и прикладывал их надолго ко лбу, щекам, отирая шею, плеснул на грудь, охлаждая тело. И только теперь до него стало доходить, что чудом остался жив, пока жив, но вскоре вернутся от караван-баши грабители и постараются разделаться с ним. Он усмехнулся, представляя, каковы будут их лица, когда увидят у костра еще один труп, труп их сообщника, и так же не спеша пошел через осоку наверх.

Костер, предоставленный самому себе, почти прогорел и медленно умирал, выбрасывая синеватые языки из пепла. Взгляд Кучума невольно остановился на убитых, и он подумал, что убивать легко, но трудно потом разглядывать дело своих рук, вспоминать подробности, видеть густую кровь из ран, к цвету которой никогда невозможно привыкнуть.

Только тут он заметил, что мокрое от воды лицо облеплено противно гудящими комарами, мошками, высасывающими его кровь. Они как бы мстили за ту кровь, пролитую им. Вновь вспыхнула злоба на этих мелких кровопийц, по-своему покушающихся на его жизнь, незаметно, исподволь забирающих через малюсенькие хоботки-кинжалы алую кровь, чтоб потом, насытившись, взлететь отягощенными и к утру умереть, погибнуть при первых лучах солнца, отдав его кровь изумрудной траве.

Кучум провел ладонью по лицу, смахивая ненасытных кровопийц, и услышал глухие удары копыт из-за леса. "Слава Аллаху, наконец-то Алтанай с племянником… Где их шайтан носит?!"

Но на всякий случай отошел от костра в ближайший березовый лесок и едва спрятался за деревьями, как ударили тяжелые капли ночного дождя.

На поляну выскочили два каурых жеребца, высокие в холке, тяжело поводя впалыми боками. Всадники закрутили головами, не обнаружив у костра того, на встречу с кем они ехали.

— Что-то случилось, баран меня забодай, — выругался широкий в плечах Алтанай, повернувшись к племяннику. Тут они увидели трупы убитых и торопливо соскочили с коней, нагнувшись над ними.

Лишь после этого Кучум покинул свое укрытие и вышел к костру.