— Помялся! — огорченно объявил Клаас.

Он говорил о промокшем головном уборе, который цепко держал в руках, перемазанных синей краской. Закашлявшись, подмастерье внимательно осмотрел эннен, после чего перевел извиняющийся взгляд на его растрепанную владелицу.

Кателина резко отступила от края причала. Клаас поднялся по ступеням, и солдаты схватили его. Круглые глаза широко распахнулись. Покосившись на стражников, он вновь уставился на девушку и на эннен в своих руках, который из горделивого белоснежного конуса превратился в жалкий мокрый комок, весь в голубых пятнах. Ошеломленная, она послушно приняла головной убор из рук подмастерья.

Губы Клааса растянулись в добродушной улыбке, которая сводила с ума всех служанок во Фландрии.

— Водоросли я вытащил, — заявил он Кателине ван Борселен. — Грязь легко отстирать, а от синей краски поможет избавиться управитель матушки Феликса. Приносите его в лавку. Нет, лучше пришлите слугу. Красильня — неподходящее место для благородной дамы.

— Благодарю, — отозвалась Кателина ван Борселен. — Но тебе следовало бы приберечь свою заботу для этого господина, которому ты сломал ногу. Вот он, там…

Судя по вмиг изменившемуся лицу Клааса, ясно было, что он и не подозревал о том, что натворил. Он всегда был добрым парнем. Подмастерье попытался подойти к своей жертве, но стражники тут же остановили его. При этом ему досталось немало оплеух. Они били его всякий раз, когда он открывал рот. Самый большой рот во всем Брюгге, и самая многострадальная спина… Юлиус покосился на молодого хозяина, но Феликс сказал:

— Клаас сам виноват. Он никогда не повзрослеет.

Так вечно говорила мать Феликса. Если Клааса распнут, станет ли она во всем винить своего стряпчего? Больше ведь некому заботиться о пареньке. Клаасу не повезло: все его родственники либо давно умерли, либо были совершенно к нему безразличны.