Через городской магистрат разослал Григорович по окрестным селам грамоту с приметами сына:
«Возраста он высокого, волосы черные, лицом смугл, телом дороден, брови черные, высокие, большие и почти вместе сошедшиеся, глаза острые, карие, нос короткий. Нрава он веселого и шутливого, любопытен ко всяким наукам и художествам, а наипаче к рисованию…»
Скакали по дорогам гонцы, осматривали на заставах всех странников, задерживали до выяснения личности тех, кто имел брови сросшиеся и глаза острые. Но нет, не было среди них Василия Григоровича. Много дорог на свете — кто знает, по какой он ушел? Ищи ветра в поле…
Тишина стоит в риторическом классе Львовской иезуитской академии. Только дружно скрипят перья да старчески шаркает ногами по каменному полу профессор, отец Вишневецкий, расхаживая между партами. За узкими стрельчатыми окнами, похожими на крепостные бойницы, меркнет короткий зимний день.
Время, отпущенное на сочинение, кончается. Ученики спешат. Кто-нибудь оторвется, чтобы очинить перо или присыпать песком исписанный лист, и снова склоняет над партой бритую голову, скосив глаза в тетрадь соседа. А тот уже старательно выводит последнюю строчку:
«Писано в городе Львове, в лето от Рождества Христова 1724, Януария 28 дня…»
И потом долго дует на покрасневшие негнущиеся пальцы: зябко в сыром монастырском зале.
Перед самым концом урока в дверях вдруг появилась грузная фигура префекта академии. Все торопливо встали. Хмурый префект некоторое время молчит, скользя взглядом по лицам. Он смотрит в дальний угол, где стоят рядом два юноши: один худощавый и высокий, второй плечистый, смуглый, с густыми черными бровями.
— Братья Барские, — грозно говорит префект, — идите за мной.
И вот, еще не понимая, в чем дело, Василий и Густин стоят в кабинете префекта. Тот усаживается за стол в скрипучее кресло с высокой резной спинкой.