А он, не снимая доспехов, бросился на волчьи шкуры, служившие ему постелью; снял он только шлем и положил его рядом со скромным ложем сурового воина; это позволит нам рассмотреть того, на ком лежала столь большая ответственность за жизнь его братьев во Христе. Это был красивый молодой человек лет тридцати двух; длинные каштановые волосы обрамляли бледное чело и доходили ему до плеч; у него были голубые глаза, а выражение лица можно было бы назвать нежным, если бы он не хмурил брови; уже залегшая меж бровями складка выдавала сильную волю, которая у бретонцев переходит порой в упрямство. Медная лампа, единственная, как мы уже сказали, что горела во всем лагере, освещала манускрипт, который читал молодой человек, подперев голову левой рукой, а правой вносил в него поправки крупным почерком: его буквы были в три раза больше написанных до него. Манускрипт этот назывался так: «История Артура, графа де Ричмонта и коннетабля Франции, содержащая его мемуары с 1413 по 1424 год».

— Эх, бедный мой Гильом, дойдя до последней страницы, прошептал молодой человек, — боюсь, что в этот час ты взялся вписать в мою историю самые яркие страницы, а этот тысяча четыреста двадцать пятый год, начавшийся так неудачно, как бы не кончился еще хуже.

— Что за печальные мысли, ваше сиятельство! — подхватил какой-то человек, по виду крестьянин, незаметно вошедший в палатку Артура и бесшумно подошедший к его постели, так что тот его даже не заметил. — К несчастью, — продолжал со вздохом вошедший, — новости, которые я принес, не из тех, что могут порадовать.

— А-а, это ты Ле Грюэль? — отозвался Артур, улыбнувшись, и это свидетельствовало о том, что, хотя обещанные новости были неутешительны, доставившего их человека тем не менее ожидали с радостью. — Клянусь головой, бедный мой Гильом, я уж думал, что тебя повесили, и собирался было отрядить завтра людей с приказанием обшарить все растущие поблизости деревья, чтобы отдать тебе христианский долг.