Бедняга давно уже сомлел. Ему не было ни больно, ни жарко, ни холодно.

— Принимайте, — сказали те, что вели Георгия, тем, что работали в подземелье.

Сразу загорелось много свечей. Свет загородил дыбу, будто и не было ее. За столом сидел черный монах.

— Как зовут тебя? — спросил он Георгия.

— Георгий.

— Как зовут твоего отца?

— Иван.

— Георгий Иванов, какого ты рода?

— Крестьянского.

— Из каких мест?

— Подмосковной слободы патриаршего Троице-Нерльского монастыря.

— Беглый?

— Нет. Был на отходе в Москве. Четыре года учился лить свечи и варить мыло.

Тот, кто задавал вопросы, замолчал. Ему было непонятно, доволен ли он столь четкими ответами без всякой запирательской гордыни и тупости? Уж нет ли издевки, а то и высокомерия в этих кротких, кратких ответах?

— Откуда же ты знаешь иноземные языки, крестьянский сын?

— По милости Божьей. Я отвел беду от монастыря, что находится в русских украйнах…

— Отвел беду от монастыря? — усмехнулся монах.

— Беду отвел Господь Бог, выбрав меня проводником воли своей. Я раскрыл татарскую засаду. В награду игумен оставил меня в монастыре и велел обучить валашскому, польскому и турскому языкам.

— Это же было потом? — У монаха заблестели глаза: он завидовал. Вся его жизнь прошла в Москве, ничего, кроме Москвы да окрестных монастырей, он не видывал, а хотелось бы…

— Потом я служил молдавскому господарю Василию, — ответил Георгий, — был при сыне гетмана Хмельницкого Тимофее. Сидел в турском плену, был на каторге гребцом. Из плена нас вызволили венецианцы. Из Венеции я попал в Англию, а из Англии с купцами вернулся на родную землю.

— Был ли ты в Риме?

— Был.

— Крестился ли в папежскую веру?

— Нет. Я православию не изменял.