Павел Алеппский видел, как дрожали от волнения руки отца, как он чуть не уронил свой посох, отдавая его привратнику. И голос был чужим. А ведь не впервой отворялись перед Макарием двери земных владык.

Двери отворились!

Антиохийский патриарх Макарий вступил в тронный зал Русского государства. Приблизившись к трону, патриарх обратился к иконе, висевшей над царем. Глух и бездушен был голос, но первое страшное мгновение уже миновало. Сподвижники патриарха едва слышно, как учили драгоманы, пропели «Достойно есть». Поклонились иконе. Теперь можно было кланяться царю.

Поклонились и воззрились. И все, кто воззрился на Алексея Михайловича, забывая страх, потеплели глазами, перевели дух и чуть пошевелились, обретая спокойствие и достоинство.

Ясноглазый молодой царь, статный, красивый, улыбался. Он улыбался не вообще, а улыбался им, слугам Господним, пришедшим к нему, и так хорошо, по-домашнему, с таким любопытством во взорах, с таким нетерпением в жестах, что каждый понял: он нужен царю.

Знали бы они, у государя оттого так весело на сердце, что удалось ему прехитрое дело: в большом своем тяжком наряде, в Мономаховой шапке бегал он смотреть в потайные оконца да в дверные щели на них, с радостью и ужасом идущих к нему. И ведь все видел! И как патриарх с саней сходил, как на икону молился, как стрельцов благословлял, как его бояре в покои проваживали. А там вспрыгнул живенько на трон, поерзал, ища удобства, и государственно закаменел.

И вот гостей ради государь всея Руси сошел с трона.

Патриарх, скованный робостью — спина колом! — благословил самодержца и ткнулся ему в плечо, как учили: изобразил поцелуй. Царь ответил без притворства, с удовольствием целуя румяными губами святейшего в голову, и облобызал ему правую руку. Помешкав, Алексей Михайлович сказал:

— Хвала Богу за благополучный твой приезд! Как ты себя чувствуешь? Как ты совершил путь? Как твое здоровье?