Говорил горячо, искренне, и Георгий, чуть забываясь, так же стремительно и радостно перевел слова государя.

На все эти вопросы русской вежливости отвечать было совсем необязательно, и патриарх пожелал царю всяческих благ, вернее — те из них, какие накануне вспомнили, записали и выучили наизусть.

Царь пригласил патриарха сесть. Возле трона по этому случаю стояло кресло.

В честь архиерея царь был без шапки, снял ее в самом начале церемонии. Шапку держал один из приближенных.

Как только уселись, к Алексею Михайловичу подошел боярин, приподнял царскую руку и стал держать ее. Началось то великое действо, ради которого настоятели монастырей, священники и монахи, дьяконы и высокочтимые архиереи ехали к русскому царю за тысячи верст по морям и рекам, через горы и пустыни, терпя болезни и многие разбои. Началось целованье царской руки.

Э-э, редкостного счастья тот человек, кому суждено хоть раз в жизни, потупив голову, во все тяжкие своего подобострастия съежиться, согнуть колесиком спину и, трепеща от сбывшегося счастья, каждой кровинкой чувствуя величие мгновения, о котором вспомнят внуки и прочие потомки, чмокнуть белую ручку, глянуть сквозь слезы на государя и ничего не увидеть в беспамятстве: сияние парчи венецианской, сверлящий блеск каменьев и жирный жар обильной позолоты.

Да ведь и то! Один-разъединый поцелуй — и год безбедной жизни. Чмокнет царскую ручку настоятель монастыря — сорок соболей настоятелю, чмокнет дьякон или монах простой — сорок куниц.

По полгода и больше ждали такого дня. К царской руке допускали во время великих приемов.

Когда целованье закончилось, стрельцы внесли подарки антиохийского патриарха русскому царю.

Алексей Михайлович каждое блюдо целовал, называл его, а писцы записывали.

Самым дорогим подарком были для москвичей издревле старинные иконы. Подарено было: «Христос с двенадцатью учениками» и образ святого Петра.