Я села на подоконник и стала глядеть вниз во двор. Из окна гостиной весь двор виден. Мама поняла, что имел в виду Курт, и, запинаясь, пробормотала:

– Да нет, я не то хотела сказать, разумеется, он любит своих дочерей, очень любит. Просто я хочу сказать, что теперь у него ведь есть свои собственные дети.

От таких разговоров мне всегда просто тошно становится. Зачем объяснять мне, кто меня любит. Все равно я не верю.

А вот когда-нибудь я наберусь храбрости и спрошу у них, для кого же из них я «свой собственный» ребенок?

Но пока у меня еще не хватает на это сме­лости. Поэтому я все глядела в окно на наш двор, а потом сказала:

– Старая Мария вытряхивает пыльные тряпки!

На самом деле во дворе никого не было, никакой Марии.

Мама вздохнула с облегчением. Курт, как мне показалось, тоже вздохнул. Но без облегчения.

Я подумала, что они последнее слишком уж часто вздыхают.

Между тем уже шел восьмой час, надо было умываться и одеваться, чтобы не опоздать в школу. Но я продолжала сидеть на подоконнике гостиной и все ду­мала.

Теперь Ильза и Амрай уже в Лондоне. Пусть себе мама идет в полицию.

И еще я думала о том, что знаний английского языка у Ильзы, наверное, недостаточ­но, чтобы договориться с двумя маленькими детьми, и что Ильза вообще не слишком под­ходит на роль воспитательницы – совсем не тот тип. И Амрай тоже не слишком подходит для этой роли. Но я надеялась, что дети, которых Амрай и Ильза будут теперь воспитывать, не такие вредные, как Татьяна.

Курт сказал, что он не прочь бы позавтра­кать. Но мама ответила, что у нее сейчас нет времени готовить завтрак, а кроме того, ей так дурно, что она вообще не может жарить яичницу. Как только она подумает о глазунье, ее начинает мутить.