Я сказала, что меня не мутит, когда я думаю о глазунье. Наоборот. И я с удовольст­вием сделала бы Курту яичницу, но ведь я тогда опоздаю в школу.

– У вас сегодня что-нибудь важное?– спросила мама.

Я соврала, что у нас только два рисования и две физкультуры.

– Тогда оставайся дома и позаботься о малышах, пока я не вернусь. Они сейчас проснутся.

Я пошла на кухню.

Курт пошел в ванную, а мама пошла в полицию.

Мама не возвращалась довольно долго. Когда она пришла, она плакала. Она плакала так, что нос у нее стал красным, а глаза опухли. Она села в кухне на стул, положила руки на кухонный стол, а голову на руки, и громко зарыдала.

Курт побледнел, и у него стала дергаться бровь. Бровь у него всегда дергается, когда он волнуется.

– Что с ней? С ней что-нибудь случи­лось?! Да говори же! – крикнул он.

Мама продолжала рыдать. Курт потряс ее за плечо. Оливер стоял в углу, рядом с помойным ведром, испуганный, бледный, а Татьяна теребила маму за юбку и ревела еще громче, чем мама.

– Да говори же, что случилось! – заорал Курт, и мама перестала рыдать. Она подняла голову, уткнула нос в носовой платок и за­бубнила:

– Это было отвратительно! Так унизи­тельно, так примитивно!

К лицу Курта стала понемногу вновь при­ливать краска. Бровь у него перестала дер­гаться. Он сказал:

– Спектакль устраиваешь! Так можно довести человека! Я уж думал, бог знает что случилось.

– Если бы ты знал, что там было, в по­лиции, – сказала мама. Голос у нее теперь был почти нормальный. – Что они меня спра­шивали! Часто ли она не ночевала дома. Есть ли у нее друг. Интимный друг. И не беременна ли она!

– Но ведь они обязаны это спросить, – сказал Курт.

– Курит ли она наркотики!

– Наверное, уже бывали такие случаи! – сказал Курт.