Эта старая ханжа оставалась в гостиной до тех пор, пока Курт не вернулся из редак­ции. Только тогда она начала по-настоящему собираться и жаловаться на свои обиды. Она запаковала свой будильник, огромные рейтузы и розовую ночную рубашку. Засовывая все это в сумку, она бормотала:

Раз не хотят, чтобы я здесь оставалась, раз никто во мне не нуждается, я ухожу!

– Лотта наверняка ничего против тебя не имеет. Ты просто себе все вообразила, ма­ма, – сказал Курт.

Это прозвучало довольно вяло, но совет­нице и этого оказалось довольно. Она снова достала из сумки будильник, рейтузы и розо­вую ночную рубашку и простила маму. Кур­ту она сказала, что она выдержит все. Но только в интересах своих внуков. Чтобы они выросли настоящими людьми. (Меня она к своим внукам наверняка не причисляла.)

Если советница останется у нас еще на­долго, я тоже убегу. Только я не знаю, куда мне бежать.

Хоть бы письмо мне пришло до востребо­вания! Ильза ведь знает, что я жду от нее письма. Девушка на почте сказала, что пись­мо из Лондона идет всего два дня, самое большее три, и письма почти никогда не теряются. Слухи, что письма теряются, рас­пускают те, кому писать лень. Если бы я хоть адрес этой тетки знала. Старой тетки Амрай, которая подыскала Ильзе место во­спитательницы двоих детей в английской семье. Тогда бы я могла послать письмо ей, а она переслала бы его Ильзе.

Может, хоть завтра мне придет письмо до востребования!

Мне плохо. Голова болит, и живот, и вооб­ще все. Мне так плохо, что это даже заметили. Я совсем позеленела, говорит мама. Она даже думает, что у меня начинается свинка, потому что в нашем доме чей-то ребенок заболел свинкой.

Но у меня точно никакая не свинка. Я во­обще ничем не больна. Мне стало плохо на улице. Я шла домой из школы и вдруг ви­жу впереди высокую рыжую девицу, худую как щепка. На ней ярко-голубая кожаная куртка. Такая куртка и такие волосы встре­чаются не часто.