Бабушки не было дома. Я услышала шар­кающие шаги дедушки за дверью и его бор­мотание. Он часто беседует сам с собой. Я сильно постучала в дверь. У бабушки нет звонка. Дедушка очень плохо слышит, а еще наверху, на втором этаже, что-то заколачива­ли. Так я и не достучалась.

Я села на подоконник и стала глядеть во двор. Когда-то я здесь играла. Подтягивалась на палке для выбивания половиков и воображала себя акробатом в цирке. А вот там, за ящиком для угля Гунтерсдорферов, мы с Эди играли в доктора. Там, за ящиком, нас не было видно. Но старуха Бергер со второго этажа все равно нас увидела из окна уборной. И устроила жуткий скандал, потому что мы оба разделись догола. Мать Эди здорово его отлупила, а моя бабушка меня не ругала. Она сказала, что это делают все дети. Она, когда была маленькая, и сама так играла.

Ильза тут во дворе чаще всего играла в принцессу. Она надевала на голову старую занавеску. Занавеска свисала до земли, слов­но шлейф, а я этот шлейф за ней несла. К со­жалению, принца не было. Эди был для Ильзы слишком мал, а с Антоном из соседнего дома вообще невозможно было иметь дело. Он только и знал, что щипаться, подкрав­шись сзади. И мы его боялись.

Мне стало холодно. Из окна тут здорово дуло: одно стекло было выбито.

Я решила пойти поискать бабушку. Ба­бушка никогда не уходит далеко, а на ры­нок она всегда отправляется с утра. Я пошла к молочнице. Там бабушки не было. Молоч­ница сказала – жалко, что мы с Ильзой боль­ше тут не живем. Она нас так любила. Я по­шла по переулку к мяснику и все думала, как бы это было, если бы мы с Ильзой еще и теперь жили у бабушки. Нет, я не могла себе этого представить.

Бабушка как раз выходила из мясной лавки. Увидев меня, она обрадовалась. Ког­да бабушка радуется, это сразу видно. Ее большое круглое лицо прямо сияет.

– Дедушка тебе не открыл? – спросила бабушка. И она рассказала мне по дороге, что со слухом у дедушки все хуже и хуже. Но вот уже несколько дней он все понимает и разговаривает очень разумно. Я спросила бабушку: