— Как угодно… Так я провожу вас маленько…

Они пошли деревенской улицей, освещенной косыми лучами вечернего солнца. Деревня была небольшая, дворов всего десять, но и из них половина была заколочена наглухо: хозяева побросали дедовские пашни и перебрались в города. Две крайних избы и совсем завалились и густо поросли горько пахнущей крапивой и огромными лопухами. Золотушные немытые ребятишки возились в пахучей и теплой пыли пустынной улицы. Тощая и вся искусанная собака, поджав хвост, опасливо лаяла издали на Мурата… Евгения Ивановича всегда охватывала какая-то щемящая жуть при виде этой явно умиравшей деревни.

— Ну и неказиста ваша Лопухинка! — сказал он, только чтобы не молчать.

— Чего там! — охотно согласился Костачок. — Ее теперь никто, почитай, Лопухинкой-то уж и не зовет, а все больше Растащихой…

И он засмеялся: ему нравилось меткое прозвище его деревни.

У серенькой развалившейся околицы они расстались, и Евгений Иванович бодро зашагал крепкой и звонкой тропинкой. Все кругом сияло золотистым вечерним светом. Мурат с наслаждением носился по низкорослому кустарнику, который засел вкруг ярового поля. Хозяин не обращал на своего любимца никакого внимания теперь — он думал свое…

Евгений Иванович был теперь уже совсем свой в этом лесном краю. Его отец был из бедных крестьян Ярославской губернии. Еще молодым парнем он бросил землю и семью и ушел, как в тех местах и полагается, в Москву. Там он поступил шестеркой в дешевый трактир на окраине города. Парень развертистый и ловкий, он отличался большой смелостью в достижении поставленных им себе целей: если какой гость крепко подгуляет, он сдерет с него вдвое, при сдаче обсчитает как его, так по возможности и зоркого хозяина, а когда пьяненький гость задремлет за столом, он не постеснится вытащить у него и кошелек. «Смотри в оба, а зри — в три», — со смехом говорили шестерки. Так, по крайней мере, рассказывали о начале его карьеры его однодеревенцы, которые жгуче завидовали его быстрым успехам на жизненном поприще.