Увы, не свершилось и на сей раз. Государь, перед лицом которого предстали со связанными руками знатные татарские языки, повелел:
— В пыточную их. Провожу рать, сам в башню наведаюсь. — И к Воротынскому: — Поспешим в Успенье божьей матери. Патриарх сам благословлять станет.
— Челом бью, государь, — понимая, что настаивать на своем потом будет бесполезно, Воротынский решил выпросить себе малое послабление. — Дозволь через день догнать князя Андрея Ивановича. Дружина моя малая только-только прискакала. Коням отдохнуть бы.
— Будь по-твоему. Главного воеводу князя Вельского извести.
«Юнец еще, а ишь ты — главный воевода, — кольнуло самолюбие князя Воротынского. — Не по сеньке шапка. Иль рода нашего Вельские знатней?!»
Однако недовольства своего никак не выказал. Ответил, покорно склонив голову:
— Как велишь, государь.
Не вспомнил государь Василий Иванович о большой дружине князя, и это навело Воротынского на мысль оставить ее всю в уделе. Нужна она там будет. Очень нужна. Когда передавал князю Дмитрию Вельскому разговор с царем, специально не упомянул о большой дружине. Так и сказал:
— Государь дозволил мне с дружиной моей малой спустя день идти в поход.
— Дозволил раз, значит — дозволил, — равнодушно воспринял сообщение Воротынского главный воевода. — В Коломне стоять будешь. С великим князем Андреем, — и добавил, понизив голос, чтобы никто не услышал, не дай Бог: — Он в ратном деле не мастак, тебе ему советы
давать, а битва случится, тебе воеводить. На меня не рассчитывай. Я в Серпухове стану. Гонцов туда шли.
«Ишь ты! От горшка два вершка, а туда же. Воевода! Мастак в ратном деле!»
Нет, не позволяла родовая гордость воспринимать без недовольства все, что говорит князь Вельский, ибо ему, Воротынскому, и по отчеству и по ратной умелости, а не юнцу заносчивому, стоять бы главным воеводой. Но что он мог поделать, если на то воля государя Василия Ивановича.