На очередном совете княжеских дворян и сотников ре­шили, что пора укрыть посадских за стенами города, но дома их пока не сжигать, лишь подготовить все для того, чтобы, как только крымцы станут подходить к городу, сразу запалить и Хвостовку, и Слободу. Перемычку меж­ду Выссой и рвом решили подготовить для взрыва, сохра­няя ее для самого последнего момента.

Взбурлился город, выполняя волю дворянского сове­та, и Ахматка окончательно убедился, что идут сюда со­родичи его, вызволят из плена горючего, и не с пустыми руками он вернется в свой улус, но и забота мучила: все ворота теперь запрут, без разрешения воеводы не вый­дешь и не войдешь в город.

«Уговорю кузнеца в лес сбегать. Оттуда убегу».

Весь остаток дня Ахматка соображал, как половчее завести разговор с кузнецом, чтобы добиться своего. И так прикидывал, и этак, и получалось, что лучше всего сделать это после ужина, когда наступит благодушный миг отдохновения. Но получилось так, что сам мастер вспомнил о ловушках.

— Силки с петлями — бог с ними. Зайцев и птицу, ка­кая попадет, лисы и волки пожрут, а вот капканы… При­дется лыжи в лес навострить. Попрошусь у Никифора, чтобы выпустил. Затемно уйду.

— Возьми меня, — попросил Ахматка и для убеди­тельности добавил: — Можем разбежаться. Я — к боло­тине, ты — к ближнему лесу. Быстрей управимся.

— Верно мыслишь, хотя и татарин. Так-то, слов нет, проворней.

Не возникло даже у кузнеца мысли, что Ахматка — крымский татарин — может лукавить, замышляя зло. Да откуда такому подозрению появиться: Ахматка не дерзит, услужлив, кувалдочкой наловчился махать до­вольно разумно, соизмеряя силу удара, стал привычен, вот и обрел доверие.

Никифор, узнав о просьбе кузнеца, тоже не особенно упорствовал. Спросил только для порядка: