Потом пришли Аня, Сережа. Приехала из города Аглаида Васильевна, пришла Евгения Борисовна, пили чай, сидели на террасе, и вечер прошел незаметно и быстро.

Весь под настроением, Карташев провожал Аделаиду Борисовну и сестру ее наверх, помог ей надеть шотландскую накидку, нес ее шкатулочку из розового дерева, в которой лежало ее шитье.

И накидка, и шкатулочка, и она вся, когда уже ушла, стояли перед ним, и, возвратившись, он в каком-то очаровании слушал рассказы о ней своих домашних.

Всех очаровала Аделаида Борисовна.

Даже Аня сказала:

- Вот это - человек, настоящий, хороший человек.

- Ласковая какая, мягкая, а глаза, глаза, - восхищалась Маня.

Сережа сказал:

- И при этом она ведь и совсем некрасива.

- А, ну, что такое красота? - досадливо воскликнула Маня. - Кукла красивая, а что с нее толку?

- В ней именно удивительная человеческая красота, - качала головой Аглаида Васильевна. - Я много видала девушек на своем веку, - и Аглаида Васильевна точно опять пересматривала их всех в своей памяти, - но такой воспитанной, такой скромной, такой обаятельной...

- А сколько достоинства в то же время? - сказала горячо Маня и добродушно, вызывающе обратилась к старшему брату. - А ты что молчишь? Ты что, очумел или от природы такой чурбан бесчувственный?

- Маня! - сказала Аглаида Васильевна.

- Да, что ж он, мама, сидит, сидит, как не живой между нами. Ну? Говори...

Карташев с наслаждением слушал похвалы, расточаемые Аделаиде Борисовне, готов был от себя еще столько же прибавить, но когда Маня обратилась к нему, он потянулся и нехотя сказал: