Рассветный холод заставил его очнуться и переступить ногами. Он встряхнул кувшин, прислушался.

Тишина.

Как в колодце…

Словно уши залеплены чем-то — Одиссей, помнится, залепил уши своим спутникам, чтобы их не смутило обманное пение сирен, залепил янтарным пчелиным воском.

Тишина…

Как в колодце, как в колодце на дне, будто весь мир упрятан в колодце. Тьма его покрывает и пропитывает ткань бытия непроснувшегося мира тайными соками…

Савмак ждал, замерев, почти не дыша.

Солнце явилось внезапно. Вдруг, словно вырвавшись из катапульты, выкатилось золотой глыбой в небо. Мгла растаяла, и даже в самых дальних уголках уже не смогла найти себе тайного убежища.

А вместе с солнцем наконец-то ворвались звуки — свистки, топот, говор…

Савмак встряхнул кувшин еще раз, поднял его, собираясь поднести к губам, но почему-то поднял кувшин еще выше. И опрокинул. И засмеялся. И крикнул:

— Я — царь!

И сам удивился: почему? откуда?

Потому что солнце золотило его кожу и он был царем удивительной желтой страны под синим небесным сводом.

Он повторил:

— Я — царь! Охэ-эй!

И снова рассмеялся:

— Я — царь…

…Он стоял посреди двора. Солнечные лучи текли по нему. Вино текло по нему. Тонкие струйки по бороздам между квадратными мышцами живота.

Потом отшвырнул бронзовый кувшин — кувшин покатился со звоном по каменным плитам двора — и бегом вернулся в дом, где все еще спала Камасария. Он откинул тонкое полупрозрачное покрывало и долго любовался ею, словно осыпанной золотистой пудрой. Потом лег рядом, уткнувшись носом в рассыпанные иссиня-черные волосы, слушая, как все сильнее и сильнее стучит кровь в висках.