А тот вдруг остановился. Улыбка стала шире, словно его не ударили, а приласкали. Он внезапно согнул ногу и резко выбросил ее назад.

Стражника переломило пополам. Он истошно, во весь голос заорал, завыл, едва не грохнувшись в пыль.

Двое других оцепенело уставились на узника, а он толкнул плечом одного, шедшего впереди, и сказал:

— Пошли! Плететесь, как неживые.

И голос его, отвыкший от слов, был негромким и хриплым.

Стражник послушался и покорно зашагал вперед, следом поплелся второй, а третий тащился сзади них, шагах в четырех, постанывая.

Они шли, не глядя на узника, стараясь не замечать тяжелых мечей, болтавшихся на поясах неизвестно зачем. Они шли, уперев глаза в землю так, что, казалось, в пыли остаются борозды.

Им было страшно до тошноты.

Камасария еще спала.

Савмак некоторое время полежал на спине, прислушиваясь к ее сонному дыханию, потом осторожно, стараясь не разбудить, поднялся и, неслышно ступая, направился к двери.

Двор был похож на огромный колодец, стены которого облицевали большими обтесанными камнями. Сходство это дополнялось еще и тем, что, хотя утро уже наступило, двор по-прежнему заполняла темно-синяя мгла. В углах мгла чуть отливала зеленью.

Савмак постоял немного на пороге, оглянулся в глубь комнаты, потом наклонился, поднял стоявший у входа кувшин с вином и шагнул в синюю мглу колодца.

Он дошел до середины и остановился. Двор перестал быть реальным.

Савмак еще раз осмотрелся.

Двор утратил сходство не только с реальным двором, но и с колодцем. Он превратился в безграничное пространство темно-синего цвета. То, что заполняло пространство, поглощало звуки. Савмак знал, что рядом, за расплывшимися в темноте стенами, живет город, и, хотя солнца еще нет, город давным-давно проснулся, давным-давно зажил вовсю. Савмак даже слышал звуки — тарахтенье повозок, стук копыт, звон колокольчиков, голоса. Но звуки как бы заключались внутри него, вернее, в его памяти. А из-за стен не доносилось ничего, потому что темно-синяя, отливающая зеленью мгла поглощала все звуки.