И только после вторичного окрика, так ничего и не поняв, ухватился бы деревянными негнущимися пальцами и кое-как подтянулся бы.

И тут же сорвался бы, больно ударившись и разбив посудину с водой.

И снова ухватился бы за веревку, уже немного чувствуя почти омертвелой кожей ладоней узлы и пряди, из которых она сплетена. И тогда намертво, до судороги в постепенно оживающих руках, сдавил бы тощую податливую шею веревки и медленно, томительно медленно полез бы, пополз бы вверх, часто останавливаясь, с трудом преодолевая сопротивление невыносимо тяжелого груза — собственного тела.

И это была бы самая длинная и самая трудная дорога в его жизни.

Но тот человек никогда не сидел в темной яме. Поэтому, едва из черного провала появилась голова узника, его всклокоченные волосы и грязная свалявшаяся борода, в воздухе свистнула плеть. Плечи узника вспыхнули красной болью, словно на них плеснули кипятком. Он едва не отпустил веревку, но сильные руки подхватили его, быстро и грубо поставили на ноги.

— Ж-живуч, с-скотина, — отдуваясь, сказал человек в шлеме и опустил плеть. — Как кошка… — и добавил: — А воняет от него… — скривившись, повернулся к двум другим, стоящим рядом: — Обделался от радости.

Те засмеялись.

— Раз обделался, значит, живой, — сказал один и хлопнул узника между лопаток. — Сдох бы — по-другому вонял бы.

В груди узника екнуло. Они снова засмеялись. Смех у всех троих был одинаков — сухой, отрывистый, твердый. Не то смех, не то кашель, не то лай.

И одинаковы были их панцири из воловьей кожи, и тусклые шлемы, низко надвинутые на лбы, и тяжелые мечи в потрепанных ножнах, схваченных потемневшими медными кольцами. И твердые плети были одинаковы тоже. И голоса. И мысли.