Они продолжали болтать, тыча пальцами в спину, в живот, в грудь узника. Они переталкивали его друг другу, посмеивались, перешучивались, словом — развлекались.

Вряд ли узник понимал происходящее. Скорее всего, он даже не слышал ничего. Сквозь все еще не рассеявшуюся полудрему он равнодушно смотрел на троих.

Он видел их неясно, словно перед глазами была мелкая сетка дождя. Местами сетка прорывалась. Тогда он замечал какие-то детали. Он видел короткую, увенчанную обрубками пальцев, поросшую рыжими волосками руку одного. Руку, словно жирные черви, опутывали вздутые жилы. В руке покачивалась плеть. Видел короткие, обутые в грубые кожаные сандалии ноги другого. Из сандалий торчали грязные пальцы с обломанными ногтями. Узник видел лоснящиеся, будто смазанные жиром щеки третьего. Отвисшие, с бородавками и редкой щетиной неопределенного цвета, они все время вздрагивали, вот-вот прольются на землю, стекут с лица студенистой жидкостью.

Но все это — только, когда прорывалась частая сетка, заслонявшая глаза — дремота.

— А страшилище-то, — сказал один.

— Такой приснится ночью… — сказал второй.

— Умыть бы его, — сказал третий.

— Это обязательно, — пообещал первый. — Умоют.

— И насчет бабы тоже, — добавил второй.

— Пора, — сказал третий.

После душного и вязкого тепла ямы каменные плиты резко холодили ноги. Узник почувствовал, как липкая дремота отступает. Прохлада шершавого камня трезво и властно промыла его мозг, его глаза. Она смыла сонно-серый налет с его неподвижных мыслей. Частая сетка стала реже, тоньше, как пелена рассветного сна, когда сон уже смешивается с реальностью, растворяется в ней.

Узник подхватил цепи, пошел быстрее, стараясь не отставать от двух стражников, шедших впереди. Так прошли они крытую галерею, полумрак которой уже казался узнику просто полумраком, а не ослепительно ярким светом, больно резанувшим по глазам после глубокой тьмы ямы.