– Касательно моих долгов?

– Совершенно верно.

– Слушаю вас. Вы необыкновенный человек, крестный, от вас всего можно ожидать.

– Вот мое предложение: я прямо сейчас становлюсь твоим единственным кредитором.

– Как, простите?!

– Ты задолжал тридцать три тысячи франков, потому и продаешь мебель, картины, дорогие безделушки, так?

– Увы! – смиренно проговорил Петрус. – Вернее не скажешь.

– Я плачу тридцать три тысячи, и ты оставляешь себе мебель, картины, безделушки.

Петрус серьезно посмотрел на моряка.

– Что вы хотите этим сказать, сударь? – вскинулся он.

– Кажется, я погладил своего крестника против шерсти, – проворчал Пьер Берто. – Прошу прощения, ваше сиятельство граф де Куртеней, я полагал, что разговариваю с сыном своего старого друга Эрбеля.

– Да, да, да, – поспешил загладить свою резкость Петрус. – Да, дорогой крестный, вы говорите с сыном своего доброго друга Эрбеля. А он вам отвечает: занять тридцать три тысячи – еще не все, даже если берешь в долг у крестного; надобно знать, чем будешь отдавать.

– Чем ты мне отдашь долг, крестник? Нет ничего проще:

напишешь мне картину вот по этому эскизу.

И он указал Петрусу на сражение «Прекрасной Терезы»

с «Калипсо».

– Картина должна быть тридцати трех футов в – длину и шестнадцати с половиной футов в высоту

– Да куда же вы повесите этакую громадину?

– У себя в гостиной.

– Да вы ни за что не найдете дом с гостиной шириной в тридцать три фута.

– Я прикажу выстроить такой дом специально для твоей картины.

– Вы случаем не миллионер, крестный?

– Если бы я был только миллионером, мальчик мой, – снисходительно отвечал Пьер Берто, – я купил бы трехпроцентные бумаги, получал бы от сорока до пятидесяти тысяч ливров ренты и с трудом перебивался бы с хлеба на воду.

– Ох, ох, ох! – бросил Петрус.

– Дорогой друг! – продолжал капитан. – Разреши мне в двух словах рассказать о себе.