По лестницам и заборолам я догадался, что нахожусь внутри цитадели, под, увы, ее весьма ненадежной защитой. Двор, посреди которого располагался колодец, был пуст, если не считать черепков расколотого кувшина, широкое горло которого глядело на меня, как пустая глазница. Чутко прислушиваясь к тревожному безмолвию, я повернулся лицом на восток и был вынужден задрать голову, потому что в тридцати шагах от меня поднималась ввысь неприступная башня. За ней до самых ангельских небес возвышались горные вершины, покрытые снегом, и окоемы хребтов сверкали под солнцем подобно стали йеменских мечей.

«Если мои необъяснимые злоключения и начались с выпивки, то пустые кувшины несомненно остались по другую сторону гор, посреди зеленой и благодатной долины, и уж никак не в этом месте, столь пустынном и непригодном для человеческих радостей, — так предполагал я, пристально разглядывая черные бойницы на башне: не следит ли за мной оттуда чей-нибудь недобрый глаз. — Значит, без темных духов, которые перенесли меня через заснеженные хребты и бросили в проклятую дыру, опять не обойтись».

Предоставленная мне свобода казалась слишком мала, а мир слишком тесен для глаз, и я, подумав, что волен в своем положении искушать судьбу, решил прежде, чем искать выхода из крепости, подняться на башню и обозреть простор взором самого предводителя ее защитников.

Крепко сжимая в руке меч, я стал обходить башню стараясь держаться вплотную к ее стене. Вскоре башня повернулась ко мне невысокой железной дверцей, опасно приоткрытой наружу. Нижний угол дверцы был окружен высохшими травинками, некогда пробившимися сквозь каменные плиты. Итак, дверцу открыли давно: может статься, не один десяток лет назад, если не этой весной. Я прижался плечом к еще не согретому утренним солнцем железу и немного надавил. Дверца не поддалась.

«По меньшей мере — десяток лет», — определил я и, заглянув в темную щель, увидел уходящие вверх ступеньки.