— Теперь понимаю, о мудрейший из мудрых, — поспешил я упредить его сетования по поводу моей непреодолимой безмозглости, — что этот предмет вовсе не является доказательством моего неописуемого геройства в царстве демонов и в стенах их собственной крепости.

— Однажды я спал в доме одного из моих старых друзей, — стал вспоминать дервиш, — и мне приснилось долгое, изнурительное путешествие по пустыне. Во сне я страдал от жестокой жажды и, казалось, должен был умереть. Я увидел вдали, у самого горизонта, колодец и, страшась немилосердно обманчивого миража, пополз к нему. Колодец в моем сне оказался настоящим, не призрачным, но призраком оказалась бадья, а спасительная вода драгоценно сверкала на такой глубине, что не хватило бы веревки, свитой из всех моих жил. Мне оставалось на выбор или умереть от жажды наверху, или утонуть в подземелье, сделав один сладостный глоток.

Услышав эти слова, я вздрогнул.

— Не пугайся, юноша, — со слабой улыбкой сказал мне старик. — Все кончилось хорошо. Жажда была так мучительна, что я готовился избрать второе и перегнулся было через край колодца, как вдруг услышал позади себя звонкий удар. Из последних сил я обернулся и увидел бедуинский караван. Один из кочевников спрыгнул с верблюда, держа в руках медные сосуды, и нечаянно ударил их один о другой. Тут я проснулся и увидел, что жена моего друга уронила на пол бронзовый поднос. Что ты можешь сказать на это, великий собиратель тайн?

— Только то, — уже не чувствуя прежней робости, ответил я дервишу, — что все путешествие по пустыне было порождено падением подноса.

— Верно, — кивнул старик. — Время потекло вспять. Я в последний раз призываю тебя отказаться от всяких объяснений. Вчера при неверном свете крохотного уголька тебе померещился блеск золота в реке… Остальное, полагаю, ты способен домыслить сам.

— То, что сон продолжается… — вздохнул я.

— …и твой ветхий днями проводник — не более, чем ветхая, несуществующая бадья на краю колодца…