Я часто отходил к реке, освежаясь и утоляя жажду, а старик всякий раз отказывался присоединиться ко мне, уверяя, что там, где воды слишком много, следует беречь ее вдвойне.

В полдень или немногим позже вдалеке перед нами затрепетала гряда удивительных белых холмов, и я не сразу догадался, что там раскинуты шатры кочевников.

Мы приблизились, и стойбище развернулось перед нами почти на половину света. Я увидел табун коней, вяло шевеливших хвостами, серое облачко овец, полтора десятка кибиток и множество всякой, не стоящей никакого запоминания мелочи.

Несколько малышей возраста трех или пяти лет первыми заметили нас, помчались навстречу, замерли шагах в десяти и, подобно вспугнутой с поля стайке птах, понеслись обратно к палаткам.

— Джибавия! Джибавия! — кричали старшие.

Появились женщины в пестрых и ярких одеждах, потом — мужчины. Седобородый старик в голубом тюрбане двинулся к нам, опираясь на высокий посох.

— Туркмены, — сказал мне дервиш. — Слава Аллаху, первыми увидели нас не их акынджи из отряда налетчиков-грабителей. Тот, который направляется к нам, судя по его одеянию, может оказаться тестем бея. Прояви к нему уважение и делай только то, что я тебе скажу.

Дервиш первым поклонился старику и приветствовал его на незнакомом мне языке. Я на всякий случай опустился на колени и коснулся лбом земного праха.

Дервиш одобрительно повел бровью, и старики заговорили о каких-то делах. Признаться, я даже обрадовался тому, что хоть какой-то язык не известен мне, а то у меня уже возникали сомнения в том, человеческого ли я рода.

— Они приглашают нас к себе, — рассказал мне дервиш, — и обещают хорошо накормить.

Несмотря на жару и непреодолимую даже целой рекою жажду, у меня весь рот наполнился слюной, ведь с ночи с моем желудке не побывало ничего, кроме куска сухой лепешки.