Монахиня простодушно заметила:

- Вы ведь в ту субботу причащались, значит, вы свои счеты с господом богом уже свели.

Тибо не ответил. На висках его заблестели капли пота, нижняя челюсть затряслась. Промывание начинало действовать. Страх тоже.

- Утку, - выдохнул он.

Минуту спустя, между двумя глубокими вздохами, между двумя стонами, он кинул на монахиню мстительный взгляд и буркнул:

- Я слабею с каждым днем... я должен повидаться с аббатом!

Монахиня грела в тазике воду и не заметила, что больной растерянно следит за выражением ее лица.

- Как вам угодно, - уклончиво произнесла она. Положила грелку и пальцем проверила, горяча ли вода в тазике. Потом, не подымая глаз, пробормотала что-то про себя.

Господин Тибо напряг слух: "Лишние предосторожности никогда не..."

Он уронил голову на грудь и стиснул зубы.

Как только его вымыли, сменили белье, уложили на чистые простыни, снова ему оставалось только одно - страдать.

Сестра Селина уселась и опять взялась за свои четки. Верхний свет она потушила; спальню освещала только невысокая лампа. Ничто не отвлекало больного не так даже от его тоскливого страха, как от невралгических болей, которые становились все злее, пробегали теперь по бедрам, расходились во всех направлениях, а затем словно резким ударом ножа вонзались в какую-нибудь одну определенную точку - в поясницу, в коленные чашечки, в лодыжки. В короткие минуты облегчения, когда боль, не уходя совсем, все же становилась глуше, - не давая настоящей передышки из-за послеоперационного воспаления швов, Оскар Тибо открывал глаза, глядел прямо перед собой, и мысль его, ничем не замутненная, билась все в том же круге. "Что они все думают? Можно ли быть в опасности и не отдавать себе в этом отчета? Как узнать?"

Монахиня, увидев, что боли усиливаются, решила не ждать ночи и впрыснуть ему немедленно половинную дозу морфия.