Сначала камергер осмотрел донью Консепсьон, храпевшую, как пьяный звонарь. Потом обогнул кровать и склонился над телом ее духовника; тот раньше был весьма хорош собой, когда стоял на ногах. Пощупал его пульс. Жест совершенно излишний, поскольку трупная бледность молодого человека была вполне красноречива.

— Мертв, — изрек камергер.

Донья Исабель испустила крик ужаса.

— Madre de Dios!

— Боюсь, что незачем приплетать Мать нашего Господа к этой драме, — сказал камергер, наклонившись, чтобы взять с пола отвратительно грязную простыню.

Дуэнья отпрянула и перекрестилась. Камергер открыл дверь, велел принести одеяло и призвал двух лакеев.

— Отнесите тело в часовню, — приказал он. — Я сам сообщу аббату о случившемся.

Он подождал исполнения приказа и повернулся к донье Исабель:

— Вы знали этого человека?

— Брата Игнасио? Он исповедует… исповедовал графиню семь лет.

Камергер кивнул и, чтобы не слышать храпа графини, направился в маленькую гостиную, где заметил три бокала на столе. Он взял один, понюхал и поставил обратно.

— Кто был здесь вчера вечером кроме графини и ее духовника?

— Не знаю, ваша милость. Графиня поужинала в семь часов, как обычно, с братом Игнасио, потом удалилась. Я ушла спать в девять часов.

— Но кто же тогда накрыл на стол?

— Не знаю… Быть может, паж.

— Паж?

— Висентино.

Камергер опять кивнул; он вспомнил, о ком идет речь, поскольку красоту этого юнца трудно было не заметить: огромные темные глаза, алые губы, лилейная кожа, блестящие, черные, как вороново крыло, волосы. Когда графиня прибыла во дворец, мальчик нес ее сумочку.

— Где он?

— Я его еще не видела, благодарение Богу.

Камергер подошел к двери и приказал: