Он метался по берегу, но ни одна из воротившихся из погоревшего села женщин ничего не знала о Марьяне. Видели только, что изба старосты тоже погорела. Казаки ж не дураки, быстро, поди, сообразили, что это староста безумный решил против них пойти. Мужики даже говорить с ним и то не желали. Пусть вообще радуется, что товарищи в Волгу с камнем на шее не кинули. А жалеть… Жалеть его никто и не думал даже. Всяк из них кто Машку, кто Ольку, кто Лизку потерял. И никто не сомневался, что через девять месяцев появится кучка приблудных младенцев, что тоже как-то придется пережить и вынести. Жизнь на Руси Святой – дело непростое, всегда так было. Учись терпеть и дело с концом.

А Лупин все еще бегал по берегу, кричал, надеялся, что появится тот, кто скажет ему: «Ну да, да, мертва она, твоя Марьяшка! Казаки насмерть зарубили, не мучалась…»

Как бы не так: Марьяшку никто не видел, да и никто не верил, глядя на бушующее пламя, что Лупин когда-нибудь услышит о своей дочери.

– Пойду искать, – внезапно решился Лупин, когда на берег устало наползла ночь. – И не держите меня!

Никто и не думал даже. Есть только две вещи на свете, способные превратить любого крепкого мужика в юродивого: геройство и отцовская любовь. Погеройствовать Лупин уже успел… Так чего его удерживать-то, если он еще и вторую глупость на вкус попробовать собрался? Мужики посвистели ему вслед, довольные уже тем, что все еще живы, да и женки вернулись. Ну, отстроят сельцо заново, вновь назовут «Новым» – в девятый уж раз, если поп не врет. А казачий набег тоже какое-никакое разнообразие в серой жизни холопа на Волге. Буря, которая почти что мимо пролетела. Да и церковь спаслась… Это ли не перст Божий?

Ночью, когда родное пепелище действительно превратилось в пепелище, жутковатое и безлюдное, Александр Григорьевич Лупин тихо проскользнул в село, чтобы отыскать дочь.

Казаки спали, только караульные, сидя, кемарили около лошадей. Лупин, крадучись, подобрался поближе. Марьянки нигде не было, ее белокурую головенку он увидел бы еще издалека.