Потом были, конечно, более трудные положения, и людям нашего поколения пришлось кое-что пережить, но тогда казалось, что это самый страшный день в жизни. Предстоял экзамен по латинскому языку. Городское, омытое ночным дождем, утро сияло, полное беззаботной прелести, а мы шли в гимназию, как на казнь, завидуя спокойствию встречных людей. В желудке была неприятная пустота, сердце слегка замирало, а навстречу попадались равнодушные чиновники, бабы с корзинами, веселые маляры, красноносые рассыльные с пакетами, в которых жизнь была пронумерована, разнесена по графам или, по крайней мере, обезврежена канцелярской отпиской.

По дороге надо было замедлить шаги около одного незабываемого дома. Может быть, она еще спала в своей узкой девичьей постели, в комнате с цветочками обоев, с кисейным туалетом, с фотографией Максимова на стене? Нет, она не спала. Открылось окно. В одной руке она держала сдобную булочку, другою дружески махала. Ее утренние глаза необыкновенного цвета были прозрачны и влажны, как обсосанный леденец. Голос был музыкой из другого мира.

– Страшно? Это очень трудно, латынь?

Еще вчера вечером мы провожали ее с молодым офицером из городского сада. Тогда пехотные офицеры только что получили право носить вне строя сабли и наполняли бряцанием весь город. Когда речь зашла об экзаменах, о латыни, офицер, картинно опираясь на саблю, победоносный и неотразимый, весело рассмеялся:

– Латынь? Квоускве тандем, Катилина... Чепухиссима!

Казалось, ничего нельзя было поделать в мире против этих самоуверенных людей, которым все в жизни кажется простым и ясным. Они беззаботно смеются, напевают веселые мотивчики, щелкают пальцами и говорят: