Впрочем, о Рауле Жан-Франсуа отзывался с искренним уважением, и самому королю на первой же тайной аудиенции выложил все, что думал. Личные воспоминания маркиза де Лавальера заставили августейшего монарха серьезно призадуматься. А сторонники Бражелона были обезоружены искренностью и честностью маркиза. Они быстро сообразили, что маркиз еще не искушен в придворных интригах, не научился лгать, хитрить, лицемерить. Словом, молодой Лавальер еще не прошел придворную школу, братец подстать сестрице. Но как ни странно, именно эти качества ценил король в сестре, их и заценил в брате. А Жан-Франсуа, чувствуя поддержку короля, всем резал «правду-матку». И друзьям Бражелона заявил, что лично ему в истории сестры очень много неясно. Он и сам понять не может никого из этой троицы сумасшедших. И все-таки, говорил Жан-Франсуа, я считаю, что Бражелон должен был похитить мою сестру еще года два тому назад, я не раз предлагал ему свое содействие, и в то время Луиза согласилась бы с ним бежать хоть на край света, надо было только решиться, да он все медлил.

Жан-Франсуа перетянул на свою сторону и партию принцессы Генриетты. Он дал понять пламенным поклонникам герцогини Орлеанской, что принцесса прелестна, умна, достойна уважения, имеет вес в политике больше, пожалуй, благодаря брату-королю, Карлу Второму, чем из-за мужа. Он-то, Филипп… сами знаете… Но король Людовик Четырнадцатый — первая фигура страны и первая фигура Европы. Чарльз все же в геополитике не то, что наш Луи, так ведь? О, господа хорошие, я и сам восхищаюсь Мадам, но поймите одно, господа, не стоит усугублять раздор между Генриеттой и Людовиком. Да, за Генриеттой Англия — братец Чарльз, но за Луи все-таки, за Луи — Франция, не так ли, господа? И лучше для нас всех сгладить эти противоречия.

Молодой маркиз — что совсем удивительно! — понравился самой Анне Австрийской.