– Увы! Истинная правда, сударь, – сказал всадник, смягчаясь и глубоко вздыхая.

– Подумаешь! – прервал гасконец, который все время вытягивал шею то к одному, то к другому из собеседников и слышал весь разговор. – Подумаешь! Сапоги, дыба, котелок, – какие пустяки! Если этот Сальсед заговорил, так он негодяй, да и хозяин его тоже.

– Ого! – молвил всадник, будучи не в силах сдержать раздражения. – Громко же вы поете, господин гасконец.

– Я?

– Да, вы.

– Я пою на мотив, который мне по вкусу, черт побери. Тем хуже для тех, кому мое пение не нравится.

Всадник сделал гневное движение.

– Потише! – раздался чей-то голос, негромкий и в то же время повелительный. Робер Брике тщетно старался уяснить себе, кто это сказал.

Всадник явно пытался сделать над собою усилие. Однако у него не хватило воли полностью сдержать свой порыв.

– А хорошо ли вы знаете тех, о ком говорите, сударь? – спросил он у гасконца.

– Знаю ли я Сальседа?

– Да.

– Ни в малейшей степени.

– А герцога Гиза?

– Тоже.

– А герцога Алансонского?

– Еще того меньше.

– Знаете ли вы, что господин де Сальсед храбрец?

– Тем лучше. Он храбро примет смерть.

– И что когда господин де Гиз устраивает заговоры, то он сам в них участвует?

– Черт побери! Да мне-то что до этого?

– И что монсеньер герцог Анжуйский, прежде называвшийся Алансонским, велел убить или допустил, чтобы убили всех, кто за него стоял: Ла Моля, Коконнаса, Бюсси и других.

– Наплевать мне на это!

– Как! Вам наплевать?

– Мейнвиль! Мейнвиль! – тихо прозвучал тот же голос.

– Конечно, наплевать. Я знаю только одно, клянусь кровью Христовой: сегодня у меня в Париже спешное дело, а из-за этого бешеного Сальседа прямо перед моим носом запирают ворота. Черт побери! Дрянь этот ваш Сальсед да и все те в придачу, из-за кого закрывают ворота, которым полагается быть открытыми.