– Складно молвил. Пиши! – согласился Разин.

– "И вы бы, всякий простой понизовский люд, кому от бояр тесно, брали б ружье да шли ко мне, атаману Степану Разину, а у нас в обиде никто не будет и всякому по заслугам..." – подсказывал Серебряков.

– "А вы бы в своих городах воевод да с ними приказных собак побивали!.." – заговорил и Наумов.

– "А стрельцам всех начальных людей – голов и сотников – вешать да между себя кого похотят обирать атаманов".

– "Да и посадскому понизовому люду сотнями обирать атаманов и есаулов, кто люб, и жить по-казацки..."

С десяток ближних к Разину казаков сошлось в войсковую избу, и всякий подсказывал от себя, как мыслил...

Когда письмо было написано и все казаки разошлись, Наумов положил перед Степаном листок бумаги.

– Еще письмо, Тимофеич! – сказал он со злой усмешкой.

Это была перехваченная грамота, которую отправляли домовитые казаки в Москву, к боярину Ордын-Нащокину, рассказывая, что «кагальницко ворье» захватило Черкасск, войсковую избу и все Войско, умоляя прислать царских стрельцов с воеводами, пока донским «лучшим людям» не пришло «пропадать вконец»...

– Схватил ты их? – спросил Разин.

– Самаренин убежал, а прочих схватил, Тимофеич. Объявил по станицам, что утре станем судить и башки посечем. Двадесять человек, все прежне старшинство в сговоре их. Всем башки порубить – остальным острастка!

– Войсковому судье отдай. Пусть во всем разберет...

Наумов возмутился:

– Сбесился ты, Тимофеич! На что нам суд! И без суда за такую измену отрубим башки – так никто не взыщет. Али ты крестного своего пожалел?!

– Не бояре мы, тезка, – ответил Разин. – По казацтву весь круг решить должен. Коли казни достойны – казним, а в казацком городе своевольство творить не станем. Какая же слава про нас пойдет в казаках: обрали, мол, их во старшинство, а они тотчас старой старшине башки долой!.. Отдай их судье войсковому. Пусть принародно их судит, в кругу...