— Как же, братцы, такое у вас воровство учинилось! — воскликнул Одоевский с укором. — Целые два десятка крестьянишек в лес убежали. Свое озимое позасеяли, да и прочь! Вам, миру, лишни труды на боярщине ныне за них!

— Да мы, князюшка батюшка, все и без них покончили! Какие еще труды?! — отозвались крестьяне.

— А труды таковы: мне ржи не надобно больше. Кто убежал, на того полях я конопли стану сеять. Надо пашню пахать.

— Там ведь озими, батюшка князь! Рожь у них поднялася!

— Мне ржи не надобно больше! — повторил князь Федор. — Зеленя покосить для скота, свезете ко мне во двор, а землю вспахать, и льны да конопли станете сеять…

Крестьяне никак не могли понять. Думали, что послышалось. Одоевский в третий раз повторил, что на покинутой беглецами земле решил зеленя покосить и посеять заново льны.

— Да что ты, боярич! Как же порушить-то хлебную ниву! Ить рожь-то какая! Ить хле-еб!.. — заговорили крестьяне. — Да беглый не беглый, а как их семейки без хлеба станут?! Семейки-то дома!..

— Смилуйся, батюшка князь! Федор Никитич, голубь! — взмолилась Христоня, жена одного из беглых, усердно работавшая на боярщине вместе с другими. — Робята у нас остались! — закричала она, когда наконец поняла, чего хочет Одоевский.

— И мы-то не звери — хлебную ниву на всходе ломать! И бог нам такого греха во веки веков не простит! — откликнулся дед Гаврила, стоявший ближе других, чтобы лучше слышать, и державший ладонь возле уха.

Но Одоевский был непреклонен. Он заметил, что Михайла Харитонов ни разу не подал голоса вместе с другими в защиту полей, покинутых беглецами.

— Мишанька! — позвал князь.

Богатырь верводел, все время угрюмо молчавший, с косой на плече шагнул из толпы.

— Ступай-ка косить зеленя! — сказал князь.

Михайла молчал и не сдвинулся с места.

— Кому говорю! — грозно воскликнул Одоевский.

— Глупое слово ты молвил, князь, и слушать-то тошно! — спокойно ответил Михайла. — Кто ж хлебную ниву без времени косит?! Гляди, поднялась какова! Что добра-то губить!