— Не пойдешь? — с угрозой спросил Одоевский.

— Не пойду.

— Снова к бате в Москву захотел?!

— Не стращай-ка, боярич. Ить я-то не полохливый! — усмехнулся Михайла.

Одоевский рассвирепел. Левый глаз его убежал в сторону, кося на злосчастные зеленя, правый в бешенстве озирал безмолвную и непокорную толпу крестьян… Он обернулся к холопам, целый десяток которых верхом на конях ждал только его приказаний.

— А ну, бери у них косы, робята!

Те соскочили с седел, гурьбою пошли к крестьянам. Сам Никонка подошел к Харитонову, уверенно взялся за косовье:

— Давай сюды косу.

Михайла не выпустил косовища из рук.

— Я те дам вот! Возми-ка свою! — отозвался он.

Другие крестьяне плотнее сошлись, сжали косы в руках, было видно, что не сдадутся без драки. Этого не бывало во владениях Одоевского, и князь Федор не хотел до этого допустить… Приказчик рванул косу крепче из рук Харитонова.

— Ты слышь, Никон, отстань. Резану ведь косой — пополам, как стеблину, подрежу! — угрозно сказал Михайла.

— Сам слышал, ведь князь велел, дура! — попробовал уговорить приказчик.

— Велел — бери дома, меня не задорь! Отойди от греха! — строго сказал Михайла, и ноздри его шевельнулись.

Никонка вопросительно оглянулся на князя.

— А ну его к черту! Бери у других, — сдался Одоевский.

Приказчик шагнул к толпе, вслед за ним осмелились и остальные княжьи слуги.

— Не дава-ай! — неожиданно загремел Харитонов.

Никто никогда еще не слыхал от него такого неистового окрика.

— Не давай! — надтреснутым голосом крикнул за ним дед Гаврила.

— Не давай! — подхватили вокруг голоса крестьян.

— Пошли прочь, не то наполы всех посечем, окаянных! — вскричал без страха сухой, черномазый Пантюха, угрожающе поднимая косу.