Толпа зароптала с сочувствием. Косы зашевелились еще не очень решительно, но видно было, что никто из толпы не хочет сдаваться.

Холопы попятились к лошадям.

— Мятеж поднимаете, сукины дети?! Ну, погоди! Вот вам будет ужо! — пригрозился Федор. — По седлам! — решительно приказал он холопам и сам подхлестнул коня.

Десяток всадников пустился за господином, оставив крестьян толпою стоять в поле.

— Чего ж он над нами теперь сотворит? — опасливо спросил кто-то в толпе.

— А чего сотворить?! Вон нас сколько! — отозвался Пантюха. — Ишь, надумал неслыханно дело. Гляди — хле-еб! К Вознесеньеву дню с головой покроет… Коси-ить! Такую красу загубить…

— С боярщиной кончили, мир. Теперь за свое приниматься! — громко сказал дед Гаврила.

Пантюха первый взялся за вожжи и тронул свою лошаденку, круто сворачивая с дороги на яровой клин, откуда за несколько дней до того Одоевский разогнал пахарей. Десяток людей с сохами потянулись на свои недопаханные яровые полосы…

— Братцы! Покуда мы на боярщине были, у деда Гаврилы какие овсы поднялися! — выкрикнул кто-то.

— Дед Гаврила, овсы у тебя богаты! — крикнули в ухо старику.

Человек пятьдесят по пути остановились над узенькой дедовой полосой, покрывшейся свежей зеленой щетинкой.

— Ишь, лезут! — ласково говорили вокруг, словно любуясь детишками, которые на глазах подрастают…

— С косами едут! — звонко крикнул подросток Митенька, сын Христони.

Все оглянулись в сторону боярского дома. Освещенные утренним солнцем, верхами на лошадях возвращались холопы с блестящими косами на плечах, направляясь к озимому клину…

— Сами станут косить, — заговорили в толпе.

— Ни стыда в них, ни совести! Грех-то каков на себя принимают!

Все смотрели в ту сторону выжидательно. Холопы примчались к озимому клину, спрянули с седел. Как стрельцы в пешем строю, наступали на яркие, свежие, молодые ржи, нескладно — не на плечах, а впереди себя, лезвиями вниз, неся косы, словно уже занося над хлебами. Похоже было, что они вздумали резать под корень все зеленя подряд, не разбирая, чьи полосы…