Ленгар сначала проигнорировал отца. Вместо этого он прошествовал между хижинами, прошёл мимо двух святилищ, построенных внутри большого вала, прошёл около хижин гончаров и чанов дубильщиков в северной части селения. Его сопровождающие постукивали своими копьями, и всё больше и больше людей собиралось позади них, пока, в конце концов, Ленгар не вывел эту возбуждённую процессию на извилистую тропинку, петляющую между промокшими соломенными крышами невысоких округлых хижин. Только после того, как он дважды обошёл поселение, он повернул в сторону отца.

Хенгалл встал при приближении сына. Он позволил Ленгару насладиться собственным великолепием, и теперь встал, стянул со своих плеч мантию из медвежьей шкуры, и бросил ее мехом вниз на грязь под ногами. Он вытер влагу от тумана с лица концом своей большой бороды, затем подождал, чтобы все люди Рэттэррина смогли увидеть, как много на его оголённой груди синих татуировок означающих убитых врагов и умерщвлённых зверей. Он стоял молча, и ветер трепал его косматые волосы.

Ленгар остановился напротив отца. Он был таким же высоким, как отец, но не таким мускулистым. В поединке он, вероятно, оказался бы более подвижным, в то время как Хенгалл был сильнее и не выказывал страха перед поединком. Вместо этого он зевнул, затем кивнул своему старшему сыну.

— Ты принёс мне золото Чужака. Это хорошо, — он указал на медвежью шкуру, что лежала на земле между ними, и прорычал. — Положи всё сюда, сын мой.

Ленгар застыл. Большинство наблюдателей подумали, что он начнёт битву, так как его глаза засветились бешенством на грани безумия, но взгляд его отца был твёрдым, и Ленгар выбрал спор вместо скрещивания копий.

— Если человек находит рога оленя в лесу, — спросил он, — должен ли он отдать их своему отцу?

Ленгар говорил достаточно громко, чтобы его услышала вся толпа. Жители Рэттеррина столпились между близлежащими хижинами, оставив пространство для соперников, и некоторые выкрикнули своё согласие с Ленгаром.