Нет, даже если ему досталась жалкая кляча, она должна превзойти себя и превратиться на эту ночь в чистокровного скакуна!

Он кольнул животное в пах острием шпаги. Лошадь взви­лась и прибавила ходу, роняя хлопья пены с уздечки.

– Быстрее! Быстрее! – закричал Лагардер своим спут­никам.

Уже занималась заря. Анри почти не видел дороги, однако, наклонившись, он сумел различить оставленные на земле следы кареты и лошадиных копыт.

Когда же он выпрямился, то разглядел впереди, в несколь­ких метрах, веревку, преграждавшую путь; она была крепко привязана к двум деревьям на высоте груди всадника.

Лагардер снова кольнул животное, погрузив острие шпаги в круп коня на целых три сантиметра, и перемахнул через эту смешную преграду.

Но прежде чем он успел повернуться, чтобы перерезать ве­ревку и предупредить своих спутников, те с размаху врезались в нее.

Кокардас с Паспуалем совершили тогда изумительный по красоте полет через голову своих одров

Правда, нормандец, давно пренебрегший стременами, на­много превзошел приятеля в дальности прыжка. Он уткнулся носом в песок примерно в трех метрах от веревки.

Объятия земли, понятное дело, никак не похожи на мягкое лоно прекрасных дам. Что поделаешь! Жизнь имеет обыкнове­ние превращать любое человеческое желание в его полную про­тивоположность.

Думал ли об этом склонный к философии Паспуаль? Весь­ма сомнительно. И сам он, и лошадь его валялись на земле в ожидании, что кто-нибудь поможет им подняться.

Гасконец же в очередной раз продемонстрировал проворст­во и быстроту реакции. Едва коснувшись земли, он подскочил и принялся обдувать свои лохмотья, словно щеголь, которому на жабо упало несколько крошек испанского табаку.

Затем, водрузив на голову шляпу с обвислым пером, он разразился таким потоком своих излюбленных проклятий, что перебудил всех петухов в округе, ответивших ему громогласным пением.