Наглые птицы бросали ему вызов. Он признавал их только на вертеле.

Впрочем, сейчас у него были дела поважнее. Подойдя к ло­шади, которая не желала вставать, он пнул ее сапогом со слова­ми:

– Ах ты, презренная кляча! Тебе оказал честь дворянин, а ты разлеглась тут без разрешения! А ну, поднимайся, живой скелет… и чтобы больше ни-ни! Я таких шуток не выношу!

Услышав голос друга, Паспуаль встал на четвереньки.

– А ты что топчешься, мой славный? – крикнул ему Кокардас. – Я и тебя могу шпорами поднять, чего уж там!

Они потеряли пять минут, а пять минут в этих обстоятель­ствах стоили нескольких месяцев.

Лагардер не стал дожидаться и в густом тумане, скрывав­шем от него беглецов, один продолжал свою неистовую погоню.

Те опережали его всего лишь на лье.

Мастера фехтования, вновь взгромоздившись на лошадей, пустили их во весь опор, торопясь догнать Лагардера.

У несчастных животных пар шел из ноздрей. Но всадники не щадили их. Издохнут – тем хуже для них! День занимал­ся: скоро можно будет найти других.

– Пришпоривай! Пришпоривай же, голубь мой! – кри­чал гасконец, которому впервые пришлось убедиться, что шпо­ры служат не только для украшения.

Возможно, он вспомнил, что рыцарям прежних времен вру­чали их в награду за подвиг, и решил доказать, что тоже до­стоин знака отличия?

– Чем пришпоривать-то? – жалобно ответствовал Пас­пуаль. – У меня и шпор нет.

– Надо было завести, черт побери! Сколько раз я тебе говорил, что дворянину без них никуда… Сапоги надо носить, а не башмаки дурацкие… Брал бы пример с Кокардаса! Дьявол меня разрази! Я, можно сказать, родился со шпорами, как сей­час помню.

Паспуаль улыбнулся и, уцепившись покрепче за гриву, уда­рил в бока лошади каблуками. Вихрем летели они в слабых лу­чах восходящего солнца: великолепный высокий Кокардас, чьи усы топорщились, а рот был открыт, потому что ему хотелось пить, и скрюченный Паспуаль, напоминающий мартышку, си­дящую задом наперед на осле.