На Лубянку Николай Михайлович пришел в декабре тридцать восьмого. В центральный аппарат НКВД его направили после окончания школы особого назначения в Балашихе, куда он попал, получив диплом Московского института инженеров связи.

На последнем курсе по институту ходили представители наркомата обороны. Беседовали с выпускниками — искали кандидатов для поступления в военные академии. Трущев, малого роста, круглолицый и чуть медлительный, никак не мог вообразить себя нарядным военным с ремнем через грудь, а то и с кобурой на поясе, поэтому сидел в сторонке и помалкивал, пока однажды человек в штатском, улыбчивый и вежливый, не обратился к нему — почему он отсиживается на подоконнике, чем его не устраивает военная служба? Трущев с некоторой обидой поделился — какой из него военный! Он и ростом не вышел, и с отвагой не очень, пугается в темноте. Затем Николай позволил себе прямой вопрос — вы тоже людей набираете?

Собеседник ответил также прямо.

— Это хорошо, что вы спросили.

— А если бы не спросил? — удивился Трущев.

— Тогда я бы не предложил интересную работу, — ответил мужчина.

— Какую?

— Службу в компетентных органах. Вы комсомолец?

— Да.

— Значит, вам не надо объяснять, как важно защитить Родину от всякого рода недобитков и вражеских шпионов.

Эти слова прозвучали как зов боевой трубы, как объявление о мобилизации, как задание партии, и молоденький, миниатюрный, круглолицый Трущев, соскочив с подоконника, отрапортовал.

— Я готов!

Знал бы он тогда, к чему собирался быть готовым!