Через полчаса Колька сидит на большом камне около дома на углу улицы Щорса и Первомайской. Из камня еще не успел уйти ночной холодок, в раковинках и трещинах на нем даже не просохла роса, и Колька подкладывает под себя то одну ладошку, то другую — греется.

Из-за угла выходит наконец тетя Тоня. Она несет ведро желтой алычи. Колька здоровается с ней, не поднимаясь с камня, и только потом, когда она уже проходит мимо, как бы между прочим говорит:

— Давайте помогу, теть Тоня… Все равно я пока без дела…

— Оно же тяжелое, — улыбается тетя Тоня. — Да я и не очень устала…

Но Колька уже отбирает ведро и идет так, что оно совсем не задевает его крючком от дужки — вовсе ведро не тяжелое.

— Теть Тоня, слышал, у вас георгины обломали? — тоже как бы между прочим интересуется потом Колька.

— Оборвали, окаянные, — вздыхает тетя Тоня. — И «огненного короля» теперь нет, и «оранжевого императора». И как только увидели ночью — все лучшие…

— А можно, я посмотрю, теть Тоня?..

Вместе они заходят в палисадник.

Колька трогает зачем-то еще не успевшие присохнуть бодылки, на которых лоскутками висит зеленоватая кожица, приседает около куста. Рядом с побеленными камушками на грядке — продолговатая вмятина.

— Смотрите, след, — шепчет Колька.

— Стрелять надо бандитов! — громко говорит кто-то через улицу, и Богатырев поднимает голову.

За решетчатыми воротами стоит в своем дворе Сидор Иванович Шатров. У ног его — красная лейка. Большая лейка, ведра на два — как он только не надорвется.

— Сегодня, понимаете, за цветами, а завтра — с ножом? — снова говорит Шатров и почему-то смотрит на Кольку.

— Такая у него нога, — говорит Колька, краснея, и втыкает щепочки по краям вмятины. — Вы, теть Тоня, не переживайте, мы его обязательно поймаем…