— Ничего, — сказал Колька, когда выслушал в палатке все донесения, — все равно мы выследим этого вора. И поймаем… А пока наша улица Щорса объявляется на осадном положении…

В темной палатке стало тихо. Слышно было, как по саду прошелся ветер, как с яблони рядом с палаткой, прошелестев по листьям, сорвалось и шмякнулось в траву гнилое яблоко. В дальнем конце сада закричал сорокопут: «Вжик-жик-жик!..»

— К вечеру мы должны вооружиться. — Колька почему-то перешел на шепот. — Несите сюда все оружие, у кого что есть… У кого нет, будем делать. Мы с Писаренком пойдем сейчас на сушку…

Сушка — сушильная фабрика. С утра до вечера к ней подъезжают машины — везут яблоки-скороспелки и алычу, капусту и помидоры. Прямо среди двора сидят здесь тетки в клеенчатых фартуках, поют песни и большими ножиками срезают с кочанов порченые листья. У них всегда можно выпросить сколько хочешь капустных кочерыжек.

На фабрике сушат яблоки, давят абрикосовый сок — да мало ли еще всяких вкусных вещей можно достать на сушке!

Но разве настоящий мальчишка может допустить хоть на минуту, что в такое суровое время Колька решил отправиться за кочерыжками или там за абрикосовым соком?

Дело в том, что сразу за воротами сушки стоит маленькая деревянная хибарка, из которой все время несется глухой стук. Два бондаря — дядя Леня и Володька Дрыжик — делают здесь бочки, и у них можно достать сколько угодно старых обручей. А какой мальчишка не знает, что именно из обручей делаются самые настоящие сабли: длинные — казацкие, кривые — турецкие. И еще множество всяких, каких душа твоя пожелает.

Колька и Писаренок шли к сушке.

Третий день подряд солнце над станицей стояло такое раскаленное, как будто его только что вынули из кузнечного горна, и даже листья акаций сникли, привяли, свернулись трубочками. Пыль была густой, горячей и серой, как пепел.