Подошвы пекло так, как будто идешь по золе от недавно потухшего костра.

— Иди за мной. Писарь, — сказал Колька.

Министр пришлепывал по пыли, и она разлеталась под ступнями. За Колькой оставались широкие следы, Володька теперь шел по ним. И ноги ему совсем не жгло.

Они свернули на Первомайскую, прошли мимо штакетных заборчиков, через которые переплеснулись на улицу жиловатые плети хмеля, и вышли на Курортную.

Здесь мальчишки прошмыгнули в чуть приоткрытые ворота и быстро пересекли двор.

В мастерской стоял грохот — дядя Леня набивал обруч на толстенную дубовую бочку. Обруч шел туго, и перед каждым ударом молотка бондарь приговаривал:

— Поджимай живот!.. Поджимай живот!..

У выхода из мастерской толпились уже готовые пузатые бочонки, стройные кадки, под верстаком лежали присыпанные стружками доски для кадушек, рядом — рыжий круг точила с блестящей ручкой, а за ним — новенькие железные полоски, из которых получаются самые что ни на есть хорошие сабли.

Пол в мастерской был усыпан стружками, обломками ржавого железа, а среди всего этого сора проглядывали толстенькие заклепки, которые тоже, конечно, пригодятся, чтобы прибивать к саблям усики.

Наконец толстенная бочка поджала свой «живот», дядя Леня бросил молоток на верстак и обернулся к ребятам.

— Рад пожать руку великому землепроходцу! — сказал он Кольке.

Бондарь достал портсигар, постучал мундштуком папиросы по каким-то диковинным птицам, выгравированным на крышке, закурил. Глянул потом на Кольку, спросил, прищурившись:

— Что, ухудшилась международная обстановка?

Всякий раз, когда на улице Щорса замышляли дальние походы и войны, мальчишки приходили к бондарю, поэтому он и сейчас знал, зачем к нему пожаловали Колька и Писаренок.

— Война-то хоть справедливая? — снова спросил дядя Леня.

— Очень справедливая, — сказал Колька. — Вора хотим поймать, который георгины оборвал у тети Тони…