Тетя Поля и дядя Иван Астаховы — слепые. Они живут на другом конце квартала, недалеко от Вовки Писаренка. Раз в год-полтора вся улица идет им помогать — и тетя Тоня, и мать Писаренка, и Меринкова мать, и бабушка Сергеевна тоже. Правда, бабушка Сергеевна не месит глину, не мажет, не белит. Пока все работают, она готовит обед, чтобы потом накормить всех, кто Астаховым помогал.

— Надо, конечно, — соглашается Колька.

Саша смотрит на светящиеся стрелки своих часов.

— Пойду, пожалуй… Вам тут не скучно одним?..

— Да что ты, Саш! — горячо говорит Колька.

Снова поскрипывает калитка.

— Пора, — шепотом командует Богатырев. — Надо идти по местам…

На перевернутом ящике за кустом воскового дерева, прямо против колодца, примостились Витька Орех и Писаренок. За углом дома залег Юрка Левин. Глухо бренча саблей, полез на акацию Колька. На другую, чуть поодаль, взобрались друг за другом Меринок с Лопушком.

— Вы не упадите там! — громко зашептал им Колька.

— Не, Коль, не бойся! — тихонько проговорил Лопушок. — Я сейчас к ветке поясом прицеплюсь…

Проходит, наверное, с четверть часа, и мальчишки начинают тихонько шептаться на своих местах — надоедает все-таки сидеть молча.

Но вот с улицы доносятся шаги, и все прислушиваются.

Кто-то прошел мимо двора, потом постоял, видно, немного, повернул обратно. Идет осторожно, опять останавливается — рядом с колодцем.

Может быть, этот Махно боится засады и теперь вглядывается во двор: нет ли чего подозрительного? Так будь ты хоть какой разведчик, все равно сейчас ничего не увидишь, ничего не поймешь. Разве только можешь услышать, как сердца стучат у мальчишек.

Но ведь такие, как Махно, никогда не прислушиваются к этому стуку.

Затрещал плетень.

Парень взялся за кол, стал на одну стенку колодезного сруба, потом на вторую и легко спрыгнул во двор.