Судя по живым и насмешливым глазам, это был молодой еще человек, однако седоватая бородка, встрепанная и неухоженная, красноречиво свидетельствовала, что ему далеко за сорок. Под складками ветхого, но весьма обширного плаща с пелериной (такие накидки в моде в еврейском квартале города Франкфурта) угадывались замечательной ширины плечи. Двигался он бесшумно – благодаря старомодным, на меху сапогам, обутым поверх туфель и заставляющим вспомнить времена дилижансов.

Проходя мимо щеголеватого кучера элегантного экипажа, он одобрительно покачал головой и переступил порог магазина.

– Я же вам сказал, что хозяин уехал! – возмутился двинувшийся следом приказчик.

Странный визитер, по-прежнему не вынимая рук из-под пелерины, пересек помещение, заставленное всякой рухлядью, среди которой, впрочем, попадалась ценная мебель дорогих пород, и, дойдя до расположенной в глубине двери, молча отворил ее и зашагал дальше.

– Вот как! – вскричал эльзасец. – Да вы что, сударь, оглохли? Я же сказал вам, что...

Он не договорил: незваный гость наконец остановился. Положив руку на плечо парня, он взглянул ему прямо в глаза и промолвил негромким голосом:

– День настал.

Эльзасец в страхе попятился, простодушное лицо его выражало крайнее огорчение.

– Что за невезение! – простонал он, запуская в волосы пятерню. – А я-то думал, что с прошлым уже покончено! Влипнуть в новую передрягу... право слово, в Париже, прежде чем заговорить с человеком, надо спрашивать документы...

Приятель-Тулонец, сделав одобрительный жест, с удобством расположился в старинном кресле.

– Золотые слова, дружище Мейер, – беззлобным тоном произнес он. – Ключи от погреба у тебя?

Мейер пожал плечами, а Приятель-Тулонец заметил:

– Нет? Что ж, папаша Кениг человек осторожный... Значит, ты отправишься в кабачок и раздобудешь мне бутылку макона, запечатанную в двадцать пятом.