Он взял пряжку своими корявыми пальцами и долго разглядывал. Потом вернул ее мне. И покачал головой.

У него уже не было сил.

Хеминг распахнул плащ и поднял льняную рубаху. Пояс, который он носил прямо на голом теле, был скреплен замечательной серебряной пряжкой, покрытой изящным узором из мелких блестящих камешков.

— Боюсь, что украдут, — сказал Хеминг, — вот и ношу ее на себе. Думаю, что и наша старая не отказалась бы взять с собой в курган

такую пряжку. Но я ей ее не отдам.

— Ты тоже снял ее с трупа, выброшенного морем? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Я хотел испытать свою храбрость, сделав что-нибудь такое, на что другой не осмелится. Полезно знать свои силы. Однажды осенней ночью я вырыл эту пряжку из кургана в Борре, там похоронен богатый бонд.

В Усеберге еще все спали.

Хеминг указал мне небольшой ладный дом на опушке леса, и я понял, что это последнее место, которое мы посетим до того, как начнется день. Дверь здесь была гораздо выше, чем в большинстве домов Усеберга. Мы могли войти не сгибаясь. Первое, что мне бросилось в глаза, — бревно, лежавшее на двух козлах. В бревно были воткнуты ножи разной формы и величины, шила и другие острые орудия. Рядом на шкуре спал человек. У него был высокий лоб, чуть сжатый в висках и так сильно расширяющийся кверху, что это выглядело почти безобразно. Один глаз был открыт. Как будто этот человек бодрствовал даже во сне. Но дыхание выдавало, что он погружен в глубокий, безмятежный и даже счастливый сон.

Хеминг шепнул мне, что это Эйнриде — резчик по дереву, тот, которого королеве прислали из Уппсалы в обмен на соколов.

— Ты только не подумай, будто Эйнриде считается тут рабом. Напротив, он самый свободный человек во всем Усеберге, только я свободней его. Он всем в глаза говорит то, что думает, даже ей, он — мягко, — а я — резко, особенно если меня разозлят. — Хеминг с улыбкой повернулся ко мне.