Сейчас, сидя у воды и подставляя лицо солнцу, Анна пыталась вспомнить то время. Это было как страшный сон. Она помнила лишь, что ночами подолгу не спала, и если не молилась о муже и сыне, то лежала, вспоминая свою жизнь с Филипом Майсгрейвом начиная с того дня, когда она, одетая мальчишкой, смеясь вошла в покои епископа Йоркского и увидела синие внимательные глаза незнакомого рыцаря, до того момента, когда она в последний раз прижалась к его остывшим губам и тяжелая крышка гроба скрыла его от нее навсегда. Она часто плакала в темноте, а позднее ее стали посещать кошмары. Она кричала и металась на своем ложе, маленькая Кэтрин просыпалась и испуганно плакала. Прибегала мать Евлалия. Ее келья находилась рядом, а спала она на удивление чутко.

– В чем дело, дитя мое? Что тебя мучает?

Анна дрожала, как в лихорадке.

– Я не могу найти его тела, матушка! О Боже! Я брожу с Филипом среди руин Нейуорта и ищу тело своего сына. Вокруг кровь, грязь, смрад. Копошатся на земле отрубленные конечности, поднимают головы трупы. Филип смотрит на меня насмешливо, а я вся трясусь. Пресвятая Дева! Я ищу это крохотное тельце, которое было изувечено взрывом. Мой мальчик! Рядом с отцом покоится лишь шлем, что был на нем в последний час, останки же смешались с плотью тех, кто штурмовал замок, и не в человеческих силах было отыскать его!

Анна рыдала. Мать Евлалия прижимала к груди ее голову, утешала. Слова ее звучали глухо, безобразная раздвоенная губа топорщилась.

– Плачь, дитя мое, плачь. Слезы – благодать Божия. И уповай только на Него. Ибо учит Он нас: призови Меня в день скорби, и Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня.