На следующий день она разыскала Дайтона и велела доставить герцогу послание.

Ричард появился куда скорее, чем она ожидала.

Когда сестры после службы, покинули церковь, Анна осталась помолиться в уединении. Обычно в этих старых стенах царила прохлада, особенно приятная в это жаркое и сухое лето, но сейчас, на закате, воздух, вливавшийся в открытые настежь двери, был полон солнечного тепла и запаха скошенной травы. Свет маленькой лампады перед реликварием казался тусклым, особенно в сравнении с косыми лучами заходящего солнца, лежавшими на старых известняковых плитах пола. Анна стояла, преклонив колени. В тишине лишь изредка потрескивал фитилек лампады да откуда-то извне долетал одинокий голос кукушки. Анна ощущала покой и умиротворение, оканчивая молитву:

– Sicut erat in principio et nunc et semper et in saecula saeculorum. Amen!

Она вздрогнула, когда позади нее раздались торопливые шаги, звон шпор и на плиты легла огромная тень.

Перекрестившись в последний раз, она встала и оглянулась.

Ричард стоял на фоне пламенеющего заката, и Анна видела лишь силуэт. Это он – одного взгляда на эти плечи, одно из которых выше другого, было достаточно.

– Вы никуда отсюда не поедете, миледи Анна!

Анна неторопливо направилась в его сторону, лишь на миг задержавшись у кропильницы, опустив пальцы в чашу со святой водой и осенив себя крестным знамением.

– Повторяю: вы никуда не поедете, миледи!

Голос звучал излишне громко, даже гневно. Они оказались в притворе храма, вокруг по-прежнему не было ни единой души.

Анна щурилась от света, глядя на Ричарда. Он был в костюме для верховой езды, и от него исходили запахи пота, дорожной пыли, седельной кожи. Она на миг испытала отвращение, но не показала этого, надменно откинув голову и напомнив этим Ричарду ту давнюю девочку из аббатства Киркхейм.