– Место трудное, – согласился черноволосый.

– О чём и разговор.

– Вот что, – сердито сказала Ольга, – перестаньте меня запугивать! Я трудностей не боюсь, еду не на курорт…

Доронину показалось, что ещё одно слово – и она расплачется.

– Извиняйте, извиняйте, – все так же поспешно заговорил Весельчаков, – я ведь все это в шутку. А вы чего же у трапа-то стоите? – обратился он к черноволосому. – Не знаю, как вас по имени-отчеству.

– Григорий Петрович.

– Присаживайтесь, Григорий Петрович, – с преувеличенно вежливой улыбкой сказал Весельчаков, – в ногах правды нет. А ну, подвиньтесь, друзья-товарищи, дадим Григорию Петровичу место…

Он засуетился, передвигая ящики и мешки; Григорий Петрович подошёл и присел на свой чемоданчик.

– Я что хотел выразить? – продолжал Весельчаков, – Хотел сказать, что трудно женщине в таких местах. Туда такие, вроде меня, нужны, стожильные, во всех морях-океанах просоленные.

– А сердце? – серьёзно спросил Григорий Петрович.

– Что сердце? – недоуменно переспросил Весельчаков; у него был такой вид, точно он с разбегу наткнулся на неожиданное препятствие.

– Сердце тоже просолили?

– Это… как же понимать? – растерянно спросил Весельчаков.

– А так, что на одних жилах не вытянете, – сказал Григорий Петрович. – И ста жил не хватит. Сердце тоже потребуется. А солёное – оно не годится!

Весельчаков обиженно умолк.

Наступило молчание.

– А вы, видать, человек, бывалый, – с едва уловимой иронией вполголоса сказал Григорий Петрович.

– И-эх! – обрадовался Весельчаков. – Я, мил друг, в таких местах бывал!… Я этот Сахалин моментом освою! – Он хитро подмигнул.

– Тоже по линии энтузиазма едете? – сдвигая густые брови, спросил Григорий Петрович.

Весельчаков насторожённо взглянул на него.

– Еду по призыву партии и правительства, – коротко ответил он. – Рыбку удить.