Ближе к обрыву деревья поредели, да и травы — высохшей, пожухлой — было мало. Они присели у самого края и стали смотреть вниз, где футах в пятидесяти — шестидесяти текла река. Дул легкий ветерок, откуда-то доносился запах костра, прелых опавших листьев. Сидя рядом с прадедушкой, Том улавливал и его особый запах — тут и табак, и роба из оленьей кожи, и мазь, которой он смазывал волосы, прежде чем заплести у затылка косичку. Слегка прикрыв глаза от солнца, Том прислонился к плечу прадедушки и, чуя знакомый аромат, мечтал: пусть воскресенье никогда не кончается.

— Тебя что-то тревожит, сынок?

— Да. Есть немного.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не знаю.

Том поерзал, не отводя глаз от реки, — чего только не нанесли в нее таявшие льды, оттого и вода так сильно помутнела. Старец сидел неподвижно, словно словно статуя — само ожидание и мудрость, — словно нависшие над рекой утесы. После паузы Том выпалил:

— Понимаешь, прадедушка, я уже в девятом. Со следующего года — старшие классы. Надо определяться, выбирать себе специальность. А я до сих пор не знаю, кем хочу быть.

— Тебе сейчас тринадцать, Том? — Это, как и прежде, был голос вождя, он звучал спокойно и властно, только уже не гремел раскатисто, а напоминал шелест опавших листьев. Голос осени, голос зимы.

— Да. В январе стукнет четырнадцать.

— Почти мужчина. — Сказано ровно, бесстрастно. Том резко повернулся к старцу. Мужчина? Мысли его заметались.

— Я? — спросил он вслух. — Я не чувствую себя мужчиной. Прадедушка, я даже не знаю, кто я такой. Понимаешь? Попробуй выбери дело всей жизни, когда не знаешь, кто ты такой. Как тут быть? — И он уставился на старого вождя. За морщинами и пожелтевшими зубами таилось что-то незыблемое, ясное и прочное. — Прадедушка, помоги мне.