– Дражайшие друзья мои… – начал он с мягкой насмешкой.

– Мы тебе не друзья, – прошипел обладатель лисьей физиономии.

– Но, во всяком случае, вы уже не дети. Мы все здесь взрослые люди, которым уже исполнилось шестнадцать, если не семнадцать лет.

– Ну и что?

– И мы живем в тысяча пятьсот девятом году, а не в тысяча четыреста девятом. И, несмотря на молодость, мы уже были свидетелями тому, как многие умные люди изменили свое представление о Вселенной. Путешествия Колумба, Васко да Гамы и…

– Ты что, хочешь сказать, что мы дураки? – брызгая слюной, закричал толстяк и схватился за шпагу. – Ах ты… ты… святотатец, йоркширский мужлан!

– Мне незачем об этом говорить, – отрезал Алан. – Достаточно ваших собственных слов.

В желтом свете блеснули узкие стальные лезвия. Все посетители харчевни вскочили, а самые любопытные с опаской подошли поближе. Алан занес над головой тяжелый табурет.

– Вспомните, милостивые государи, что в университете запрещено обнажать шпаги, – процедил он сквозь зубы.

– Трус!

– О нет. Первому дураку из колледжа Святого Петра, который попробует напасть на меня, я вышибу мозги этим табуретом – если найдется, что вышибать, в чем я, впрочем, сомневаюсь.

Едва он умолк, толстяк из Нориджа с пьяным воплем ринулся вперед. Алан отскочил и так ударил его по руке, сжимавшей шпагу, что толстяк покатился по камышу, устилавшему пол. К тому времени, когда он с трудом поднялся, Алан уже успел подобрать его шпагу и встал в позицию против остальных двух, держа табурет в левой руке, как щит.

– Всемилостивейшие господа! – кричал трактирщик, кидаясь между ними с распростертыми руками.

Но кто-то из студентов колледжа Святого Петра оттолкнул его, и шпаги с лязгом скрестились. Толстяк выхватил шпагу у своего щуплого приятеля и с мстительным ревом подскочил к Алану.

Но нападение двух врагов не смутило молодого йоркширца. Его зеленовато-синие глаза по-прежнему насмешливо блестели, а волосы цвета спелой пшеницы даже не растрепались.