Миша позвонил в дверь, нам открыла безликого вида старушка. Молча выслушала Заболотного, поглядела на оттиск кассиановской печати в его паспорте /пригодилось!/ и пропустила нас всех в квартиру.

— Еще почивают, — с благоговением шепнула она. — Обождите.

Другая старуха мыла в коридоре пол. Третья что-то стряпала на кухне, высунув свою рожицу, перепачканную мукой. Мы прошли в гостиную. Возле стен стояли ящики с гуманитарной помощью, на кресле висел генеральский мундир, из-под которого торчали брюки с лампасами, на столе мерцал компьютер, тут же приютились две пустые бутылки и тарелка с недоеденной пищей. В красном углу висело много икон и теплилась лампадка. Мне еще не приходилось бывать в квартире отца Кассиана, поэтому я с любопытством оглядывался. Дверь в соседнюю комнату была открыта, там, на полу, стоял огромный гроб, откуда доносился мощный храп.

— Умаялся в трудах-то! — негромко произнес Миша. — Вишь, старух-то сколько нагнал? Пойти, что ли, к нему в секретари работать? Он звал.

— Изменился отец Кассиан, — сказал Павел. — Не таким в Чечне был. Не было этого, — он развел руками.

— Чего ж ты хочешь? — ответил Миша. — Жизнь свое берет. А ты с какой стороны на него рассчитываешь?

— Поддержки ищу.

— У раскольника-то?

Мы разместились кто где, на стульях и кожаном диванчике. Через некоторое время в соседней комнате зазвонил мобильный телефон. Я видел, как из гроба высунулась волосатая рука, нащупала на полу трубку. Отец Кассиан пробурчал несколько фраз. Затем закашлялся, тяжело вздохнул и восстал из гроба. Вид его, откровенно говоря, был страшен. Всклокоченные волосы, борода набок, разгорающиеся глаза. Оправив рясу и широко перекрестившись, он уставился на нас, встав на пороге. Миша первым подскочил к нему, целуя руку. Отец Кассиан громко зевнул.