Он отправился в свою комнату и лег на старый диван, который не разрешал матери выбрасывать — слишком удобен был для одиноких размышлений. На этой лежанке Федор проводил лучшие часы жизни. На продавленном и протертом, покрытом пледом диване он обретал цельность своей противоречивой натуры, обычно разрываемой на части мощными влияниями окружающей среды. Вот и теперь враждебные лагеря внутри него затихли, и он смог спокойно обдумать свое неустойчивое положение в этом мире. Было очевидно, что он остался без средств и без отцовской денежной подпитки: после такого разговора даже о простом примирении думать было сложно. В этот момент Федору вспомнилось, как он излагал Елене Модестовне свежее видение темы диссертации. А ведь, если вдуматься, очень изящно, отточенно было сформулировано, учитывая, что новое название взялось из воздуха. Теперь мысль о гражданской войне как действующем проекте завладела его воображением и повела вперед. От враждующих лагерей внутри него самого, из-за которых пострадала Елена Модестовна, став его смертельным врагом; от скандала за столом, проделавшего еще одну пробоину в семейных отношениях…

В комнату вошла мать, села на край дивана. Федор взял ее ладонь и положил себе на лоб.

— Мама, я уезжаю, — произнес он. — Ты дашь мне денег?

— Это неправда, что ты никому не нужен, — сказала она.

Он поцеловал ее руку.

— Но мне нужно уехать. Я не могу объяснить. Скажи, наш дед на Алтае еще жив?

Мать щелкнула его пальцем по голове.

— Не стыдно задавать такие вопросы? Папа жив-здоров, занимается какой-то коммерцией. И бабушка жива.

— Прабабка? — удивился Федор. — Сколько же ей лет?

— Сто первый пошел.

— А мне не придется менять ей подгузники и кормить с ложки? — озаботился Федор.

— Ничего, это пойдет тебе на пользу, — ответила мать. — Я дам тебе денег, — сказала она, уходя.